10:08 

Марина Воронова
16.07.2010 в 22:18
Пишет La_Flor:

Пять вечеров
Фандом: "Три Мушкетера" А.Дюма
Автор: La_Flor; она же Señorita Flor; она же Soledad
Размер: мини
Направление: джен
Рейтинг: G
Жанр: драма (наверное:))
Аннотация: Несколько эпизодов из жизни героини.

Пролог
И все еще только начиналось

--Господин де Бейль! Господин де Бейль!
Старый Пьер, запыхавшись, вбежал в гостиную.
О-хо-хо, стар он уже, право слово, бегать как молодой олень от гончих, да и за столь бесцеремонное вторжение хозяева, а в особенности хозяйка, не похвалят, но ведь дело-то срочное.
--Пьер, - голос хозяина звучит глухо, очень тихо, в глазах застыл испуг: он боится, что верный слуга скажет сейчас что-то такое…страшное и непоправимое, - что случилось? Вы…
--Мы нашли ее, господин де Бейль. Нашли!
Испуг в глазах хозяина сменяется облегчением и, он своим обычным, окрепшим голосом, поинтересовался:
--Где она? Что произошло?
--Она все это время пряталась в заброшенном амбаре, там, за конюшнями, - Пьер неопределенно кивнул куда-то в строну. – Она…она плакала, ваша милость, я ничего не понял…Кто ее, бедняжку, обидел.
--Ничего удивительного! – подала голос хозяйка, и Пьер недовольно нахмурился: с тех пор, как господин женился на этой женщине, в доме просто житья никому не стало, чего ж удивляться, если мадмуазель Анна, постоянно плачет, а сегодня вон с утра из дому убежала. Ей же, бедненькой, так тяжело сейчас, ведь только-только матушку ее схоронили – госпожу Элен, Царствие ей Небесное, святая была женщина. Понятное дело, господин молод, ему одному тяжело, без хозяйки, да и мадам Анжелика, наверное, не так уж и плоха, но…девчушке ведь всего десятый годок пошел, матушку свою любила она очень, и отца тоже – любит шибко, вот и ревнует, думает, хочет мадам отобрать его любовь…Да и как иначе-то – дитя ведь еще. Ей время нужно, а мадам Анжелика молода, деток своих нет пока, трудно ей понять, эх…
--Эта девчонка всегда была несносной, но сегодня она перешла все границы, - вывел Пьера из задумчивости голос мадам Анжелики. – Я давно говорила вам, дорогой супруг, что пора уже принять меры и приструнить ее. Сегодня же напишу письмо матери-настоятельнице и…
--Но мадам, позвольте... Анна, она же…
--Довольно! – когда она сердится, то становится похожей на настоящую ведьму из старых сказок. – Довольно, господин де Бейль! – отчеканила хозяйка.
--Вы слишком долго потакали этой девчонке, ее давно пора приструнить, иначе, помяните мое слово, она плохо кончит. И потом, Вы не хуже меня понимаете, что при наших с Вами теперешних доходах…Это, пожалуй, единственный шанс устроить ее. Кроме того, когда родится наш ребенок, я буду слишком занята, чтобы тащить на плечах еще и эту обузу. И, наконец, я не раз повторяла Вам: ничего не случится, это пойдет ей только на пользу. Я сама воспитывалась в монастыре, и жива, как видите! Пришлите ее сюда, Пьер. Немедленно! – повысила голос хозяйка, видя минутное замешательство старого слуги.
Пьер в замешательстве посмотрел на господина, и, увидев его еле заметный кивок, глубоко вздохнул, вышел из комнаты и отправился наверх, в комнату юной госпожи.

--Ну, не сердись, дочка, ты же понимаешь, что так нужно, тебе там будет хорошо, а если...если что-то пойдет не так, - отец чуть понизил голос и крепко прижал девочку к груди, - Мы приедем и заберем тебя.
--Прощайте, отец, - с трудом сдерживая слезы, проговорила Анна и даже не оглянувшись, забралась в карету.
--Трогай, Пьер, - вздохнув, господин махнул рукой, - Счастливый путь!
Пьер молча кивнул, и карета, запряженная лучшими лошадьми, которые только были у господина де Бейль, выехала за ворота поместья.
Всю дорогу до Тамплемарского монастыря бенедиктинок Пьер тщетно пытался отогнать невеселые мысли.


--Ну и пусть! Пусть! – глотая слезы, думала юная мадмуазель де Бейль.
-- Даже хорошо, что они меня отправили оттуда. И не вернусь я туда! Пусть теперь довольствуется обществом этой…ведьмы! Ненавижу! Всех их ненавижу! И никогда больше не вернусь к ним. Никогда…
И девочка сердито и совсем неподобающим юной и благовоспитанной барышне образом (но ведь ее никто сейчас не видел) вытерла глаза рукавом. Плакать еще из-за них! Глупость какая!

Вечер первый

Вечер для начала июня выдался на редкость холодный, словно на дворе стоял не август, а по меньшей мере середина октября.
--Она здесь, как Вы и приказывали…
--Благодарю, сестра Клара, Вы можете идти, - мать-настоятельница ласково улыбнулась молодой монахине и еле заметным кивком головы отпустила ее.
--Прошу Вас, дитя мое, проходите, - мягко улыбнулась она стоящей в дверях юной голубоглазой девушке в скромном сером платье послушницы. Которая, впрочем, никак не отреагировала ни на ласковую улыбку, ни на теплый взгляд. Мать Женевьева не спешила начинать разговор, и некоторое время продолжала смотреть на девушку; та же, в свою очередь, разглядывала мать Женевьеву так же молча и настороженно.
За двадцать пять лет, что она являлась главой обители сестер-бенедектинок, мать Женевьева повидала всякое; девушек-послушниц прошло перед ее взором немало: умных и глупых, строптивых и кротких, веселых и угрюмых. Но эта голубоглазая красавица в очередной раз заставила мать Женевьеву убедиться, что в жизни есть еще очень много нового, того, что было ей пока неведомо. В этой девушке было что-то, что иногда просто пугало: с одной стороны, она всегда была мила, послушна, набожна, но в то же время (и мать-настоятельница это чувствовала всякий раз, когда ей доводилось понаблюдать за этой девушкой) все это было в ней словно не от души, будто она изо дня в день играет хорошо выученную и отрепетированную роль, ведет какую-то одной ей понятную игру. Ее редко можно было увидеть смеющейся и щебечущей о чем-нибудь со своими подружками, что было бы более чем естественно для девочек их возраста. Анна же будто сторонилась подобных компаний, но мать Женевьева не раз и не два наблюдала, что обычно юная мадмуазель де Бейль предпочитала слушать, чем говорить. Тем не менее, не раз и не два замечала она, что все пренеприятные истории, случавшиеся время от времени в монастыре, так или иначе связаны с этой девушкой. Мать-настоятельница никак не могла отделаться от мысли, что это просто глупые суеверия: – «Да простит меня Господь!» - каждый раз восклицала она про себя. Ведь как-то раз, в монастырском саду, Анна просто вне себя от потрясения и возможно даже негодования, рассказывала сестре Маргарите, что сестра Доменик – подумать только! – ждет ребенка. Разумеется, мать Женевьева случайно оказалась тогда в саду, но почему же тогда несколько недель потом не давала покоя мысль, что Анна, обернувшись на какое-то время, успела заметить ее за кустами жасмина и сирени и будто нарочно стала говорить громче. Хотя…возможно, это ей только показалось. Но вот когда из часовни пропал драгоценный крест, являющийся собственностью и гордостью монастыря, Анна сама пришла к матери-настоятельнице. Вернее, мать Женевьева тогда вызывала к себе всех послушниц, что бы выяснить, что произошло. Естественно, никто не мог сказать ничего определенного, и только Анна, как ей показалось, будто бы случайно обмолвилась о том, что у сестры Анжелики серьезно больна мать, и они очень нуждаются…Расспрашивать сестру Анжелику даже не пришлось: она призналась во всем сама. Вернее, она принесла матери Женевьеве пропавший крест, упала ей в ноги, и, рыдая, лепетала какие-то бессвязные фразы, из которых мать Жневьевьева поняла только: «Не знала…она попросила...прятала…они…я…не думала…не хотела…простите…больше…никогда….» Мать-настоятельница тогда, по совету отца Жоржа, нового священника, отправлявшего у них службы, этому делу хода не дала.
– «Вы же понимаете, нам ни к чему выносить ссор из избы».
Да, разумеется, она полностью была согласна с отцом Жоржем, но вот, не прошло и месяца, как буквально сегодня утром, на рассвете (матери Жененьвеве не спалось, и потому она вышла в сад) она совершенно случайно стала свидетельницей разговора, явно не предназначавшегося для ее ушей.
-Я люблю Вас! И все для Вас сделаю, только прикажите – жизнь за Вас отдам, а там…Мне теперь все равно: пусть я буду гореть в гиенне огненной, большего ада, чем ваша немилость я не могу представить…
-Я понимаю…знаю. И я тоже люблю вас, клянусь!
-Тогда…тогда, умоляю…только прикажите…
-Тише! Нас могут услышать! Я же сказала вам, что согласна и предоставляю Вам полную свободу действий. Но прошу вас, давайте уже поскорее покончим с этим, мне не терпится вырваться отсюда.
-Я…я…все сделаю, и все это – для Вас, моя любовь!
Мать Женевьева ничего не поняла из этого разговора, кроме того, что это было любовное свидание, и счастливые возлюбленные явно что-то замышляют. И самое ужасное – она узнала говоривших. Целый день мать-настоятельница была сама не своя, все думала, как можно прояснить и разрешить этот вопрос: ведь это же грех, смертный грех: она – невеста Христова, а он – служитель Церкви – это недопустимо. Необходимо поговорить с ними, и наставить на пусть истинный: она ведь совсем еще дитя. Но как не выдать себя, не показать, что она слышала ночной разговор Анны и отца Жоржа? Матерь Божья, ну почему эта девушка постоянно оказывается замешанной в крайне неприятные истории, ведь не может же быть, чтобы она была настолько…испорченной – она же еще сущее дитя? Ох, Господи, Господи…

--Прошу Вас, дочь моя, располагайтесь. Я…я хотела бы поговорить с Вами.

Вечер второй

Это моя последняя ночь – я это знаю, так же хорошо, как свое имя. Сквозь решетку на окне в мою камеру, словно исподволь, проникает луч света: значит, взошла луна и мне надо торопиться, потому что часа через два будет ночной обход, а я хочу, чтобы до этого времени все было кончено. Я знаю, это страшный грех, и мне, как служителю - пусть и бывшему служителю Божию – не пристало так думать и поступать, но…я не боюсь. Ничего уже не боюсь: ни кары Господней, ни Адовых мук. Все равно, большего Ада, чем пережил я здесь, на Земле, уже не будет.
А может, твой взгляд, твоя улыбка, твои руки, губы, твои поцелуи – все это мне дано было в наказание? Или во искушение, перед которым я не смог устоять. Стоило просто пройти мимо тебя к церковному алтарю, мельком увидеть твою улыбку, посмотреть тебе в глаза, и мир рухнул. С того самого дня у меня был один Бог, вернее Богиня – ты. Тебе одной я молился и приносил свои жертвы. Я отдал тебе все, и готов был отдать еще больше, меня не остановил ни гнев Божий, ни сознание того, что я совершаю святотатство. Главное, чтобы ты была моей, была рядом. Тюрьма тогда показалась всего лишь досадной преградой на пути к счастью, и даже судьба брата, к которому я был привязан с детства, не волновала. Во всем мире была только ты, ты одна, казалось, нас ничто и никто не сможет разлучить. А потом…потом мы наконец были вместе, одни, и я думал, что все невзгоды ушли из нашей жизни навсегда…Почти полгода тихого, безмятежного счастья. Но ничто не вечно, за все надо платить, и за счастье тоже; я презрел ради него все законы, и божеские, и человеческие, и это – моя кара.
Едва я увидел его, я понял, что потеряю тебя. Ты не могла устоять перед ним: у него есть все, чего нет и уже не будет у меня: родовой замок, знатное старинное имя, незапятнанная честь, и, словно этого мало, профиль древнеримского воина и пронзительные синие глаза, которыми он смотрит на тебя так, как и должен смотреть любой мужчина – с обожанием и нежностью. Я понял, что ты потеряна для меня навеки, и решил отпустить тебя. С ним ты будешь счастливее, я понимаю…Но я понимаю так же и то, что без тебя моей жизни уже нет, ты слишком много для меня значишь. Я венчал вас, но не слышал того, что произносили мои уста. Не слышал слов, что срывались с моих губ, перед глазами были только ваши крепко сплетенные руки и взгляд, которым он смотрел на тебя. Мой счастливый соперник, которому я отдал тебя своими руками. Ради твоего блага, и подчинившись твоему же приказу, а твое слово всегда было для меня законом. Вместе нам уже не быть никогда, а одному мне на этом свете делать больше нечего. Я прощаю тебя, и буду любить вечно – там, где бы я ни оказался. Впрочем…все это не важно.
Кажется, пробило полночь, а значит, надо торопиться.
Прощай! И будь счастлива, Анна, любовь моя…

--Господин де Клавье!
--В чем дело, Жоэль?
--Заключенный…из двенадцатой камеры…он…он…повесился…

Вечер третий
Сударыня!
Нет, не так!
Жизнь моя, счастье мое, возлюбленная моя супруга!
С трудом преодолеваю искушение переписать последнюю строчку по меньшей мере раз десять, может, тогда я, наконец, поверю, до конца поверю, что это не сон. Я умоляю Вас простить меня за то, что не сдержал своего обещания не оставлять Вас одну не больше чем на минуту, но обстоятельства были против нас. Мне срочно понадобилось уехать, чтобы решить возникшие неожиданно проблемы с арендаторами. Надеюсь, это хоть чуть извиняет меня в Ваших глазах? Поверьте, каждая минута вдали от Вас кажется мне вечностью, и я жду не дождусь, кода решу все дела, черт бы их побрал, и я снова заключу Вас в объятья. Я должен Вам тысячу поцелуев, за каждый миг, проведенный вдали от Вас, и клятвенно заверяю, что верну их все, с процентами.
Умоляю, напишите мне сразу же, Ваше письмо скрасит мне одинокие вечера. Держа листок, которого касались нежные Ваши пальцы, видя перед собою строки, которые Вы писали своею рукой, я буду слышать Ваш голос, и представлять, что не разлучался с Вами ни на минуту.
Поверьте, сердце мое, я тоже очень скучаю, и мне так же не хватает Вас.
Право же, мне кажется, любимая, что Вы зря не приняли приглашение графини де Морне и не поехали на ужин. Да, я помню, Вы писали, что не хотите ехать без меня, но сама мысль о том, что Вы сидели одна в пустой своей комнате и скучали в одиночестве, удручает меня и заставляет чувствовать себя еще более виноватым перед Вами.
Но клянусь, по приезде, я сделаю все, чтобы загладить свою вину. Не так давно Вы говорили, что как хорошо было бы устроить званый обед или отправиться на охоту, и я обещал вам это. Вы знаете, что я не привык бросать слова на ветер, тем более, если я что-то обещал Вам…
Ангел мой, обещаю Вам самую изысканную, самую прекрасную охоту и самый роскошный прием не только во всей провинции, но и во всей Франции. Для Вас, моя королева, я сделаю все, что Вы прикажете. Вы улыбнулись, ведь правда же, Вы улыбнулись, читая эти строки, а значит, послали мне сюда, почти за сотню миль, луч Вашей радости.
Нежно целую Ваши руки и считаю дни до скорой встречи.
Навеки Ваш любящий и бесконечно скучающий супруг
Граф де Ла Фер.

--Ничего нового – то же, что было вчера и наверняка будет завра. – Анна сложила письмо, убрала его в шкатулку, стоящую рядом, на туалетном столике, зевнула и задула свечу…

Вечер четрвертый

--И тогда добрая фея вновь взмахнула своей волшебной палочкой, и старое поношенное платье стало новым, а грубые деревянные башмаки снова стали маленькими изящными туфельками из лепестков роз…
Он лежал в своей кроватке и, зажмурившись от удовольствия, внимательно слушал не столько даже саму историю про злоключения бедной сироты и чудеса, которые творила добрая волшебница, сколько этот удивительный, нежный мелодичный сказочно прекрасный голос. Он упивался им и готов был слушать вечно. Он уже знал наперед, что потом она склонится над ним, прикоснется губами ко лбу, а потом долго еще будет сидеть рядом, перебирать его волосы и улыбаться. А после снова поцелует, на сей раз в щеку и исчезнет.
Каждый раз, когда она наклоняется, чтобы поцеловать его, он хочет протянуть руки, обнять ее за шею, крепко-крепко поцеловать ее в ответ и попросить не уходить, остаться с ним. Но он боится. Боится, что если прикоснется к ней, то она испарится, растает в воздухе, как та волшебница из сказки, и больше никогда уже не появится; и он уже не увидит ее удивительные до странности светлые глаза, золотистые волосы, рассыпавшиеся по плечам, не услышит ее чарующий голос – это было бы ужасно. Она словно пришла к нему из сказки, и очень важно не спугнуть это видение, чтобы чудо осталось с ним как можно дольше.
Завтра все будет как обычно: Сара поднимет его утром с кровати, заставит читать молитву, накормит, потом опять заставит читать молитву, потом он пойдет гулять и если повезет, то сможет наконец-таки поколотить этого противного Лайонела Кромби, если тот еще раз назовет его этим противным словом – «подкидыш». Никакой он не подкидыш! Отродясь его никто никуда не кидал! Он же не мячик, чтобы его кидать; это все Лайонел придумал! Потому что вредный! Нет, определенно, он заслужил хорошую оплеуху. А вечером Сара опять будет его кормить (она что, считает его чем-то вроде огромного борова мистера Стэнли: все есть, и есть, будто в него столько влезет! – а еще взрослая!) и заставлять читать молитву… И так будет изо дня в день - ничего интересного. Но он знает, что пройдет много-много дней – уже уберут урожай, может быть, начнет даже падать снег, и она приедет снова. Надо будет попросить Сару научить его считать, тогда он будет точно знать, сколько дней прошло с ее последнего визита и поймет, скоро ли ждать ее снова.
А когда она вновь приедет, то он снова будет лежать у себя в кроватке и слушать ее голос, и может быть, в следующий раз он наберется-таки смелости обнять ее, прижаться покрепче и тихо-тихо прошептать ей на ушко:
--Не уходи, мама!

--Сара, вот - возьмите. Здесь – ровно за год вперед. Я хотела сказать, что очень довольна Вами и надеюсь, что Вы и впредь будете исполнять свои обязанности так же безупречно.
--Благодарю Вас, миледи! Не тревожьтесь, с Вашим сыном все будет хорошо, я позабочусь о нем.

Вечер пятый

--Когда-то, очень давно в той, прошлой, совершенно другой жизни Жорж, вернее, отец Жорж, говорил мне, что ничего нет важнее любви, он живет только ею, это – самое важное, самое ценное, что у него есть, за это он готов умереть. Он и умер – за эту самую любовь ко мне, но я не виновата в этом! Я же не могла отвечать за его поступки и уж тем более – за его чувства. Но это, впрочем, сейчас не важно, я не о том! Так вот: в чем-то Жорж был прав. Сейчас я это очень хорошо понимаю; у меня тоже осталось только одно чувство, которое ведет меня по жизни, заставляет мое сердце биться сильнее, и за него я готова умереть и умру. Совсем скоро – как только они закончат это дурацкое представление под названием «Праведный суд». Это не суд, милостивые господа, это месть. И я очень хорошо это понимаю. Это – игра по моим правилам, я проиграла, за что и заплачу сейчас своей головой. Но я опять отвлекаюсь; о чем это я? Ах, да! Меня по жизни всегда вела ненависть. Она была моей путеводной звездой, маяком, освещавшим дорогу.
Я ненавидела своего отца за то, что он предал мою мать и меня, женившись на той женщине, которую я ненавидела еще больше.
Я ненавидела монастырь, всех сестер и настоятельницу, тюрьму, стражников, даже Жоржа я в конце-концов возненавидела за то, что отдал меня своему братцу. Не сам конечно, но это из-за него этот страшный человек надругался надо мной, поставив клеймо воровки. Тогда я в очередной раз проиграла, а он был сильнее, он отомстил. Наверное, я не должна так уж сильно обвинять его, ведь я и сама, ничего никогда не прощаю и стараюсь отомстить, но все равно – ненавижу!
Я ненавижу бедность. Потому не хочу, чтобы мой сын познал этот ужас и позор, я не хочу, чтобы его попрекали куском хлеба, потому второй супруг мой, лорд Винтер и не задержался на этом свете. Я сделала то, что должна была.
Мой сын…Да, правил не бывает без исключений; мой Джонни – это единственный человек, которого я НЕ ненавижу. Во многом ради него я занималась своей работой, которую также ненавижу, но, тем не менее, всегда старалась выполнить ее чисто. Чтоб его преосвященство – гореть ему в Аду – не мог ни к чему придраться. Надеюсь, сын поймет меня, когда вырастет, если конечно, он вообще обо мне когда-нибудь узнает.
И, конечно же, больше всех я ненавижу Его! Того, кто стоит сейчас передо мной и говорит, что прощает меня «за все то зло, что я ему причинила». Что ж, господин граф, спасибо! В благодарность я попрошу, чтоб Вам в Аду приготовили местечко потеплее, будем гореть на соседних сковородах. Ты даже сам не представляешь, как мы похожи. Ты тоже разочаровался в любви и в людях, и любовь в твоем сердце сменилась ненавистью. Не важно, произошло это из-за меня или из-за кого-то еще. Все равно это произошло бы. Так всегда бывает, уж я-то знаю.
Ведь ты ненавидишь меня теперь, а когда-то ты тоже, как и Жорж говорил, что кроме любви нет у тебя больше ничего. Как видишь, есть еще что-то столь же сильное и неистребимое, пожалуй, даже более сильное, чем любовь, и с этим тоже можно жить…
Едва увидев, я возненавидела тебя. Тебе с рождения было дано все, в чем мне не знаю уж, почему, было отказано: у тебя были деньги, была власть, имя и даже, эта чертова любовь. Тебя любили твои вассалы, твои соседи, твои родители: я помню, как ты рассказывал об отце, и с каким трепетом передавал мне драгоценности твоей матери, ты просто молился на них. Наверное, они тебя не предавали. Вот за это я и ненавидела и ненавижу тебя сильнее всего. Именно за это, а вовсе не за тот случай на охоте - то была моя вина и мой просчет. Ведь если вся жизнь - это поединок «кто кого», то, естественно, что кто-то должен был проиграть. В том поединке проиграла я. Ты же – вышел победителем, ты выжил и избавился от этой глупости, называемой любовью. Ведь так же лучше, теперь тебя уже никто не ранит. Если до сих пор ты этого не понял, то рано или поздно все же поймешь. Ты мог бы поблагодарить меня, за то, что я сделала тебя сильнее, но ты не станешь. Потому что ненавидишь, или…может, все еще любишь?
Нет, мсье Атос, господин де Ла Фер, своим показным презрением ты меня не обманешь, я хорошо тебя знаю, потому что слишком…ненавижу тебя! Тогда мне тебя жаль. Потому что сердце, которое открыто этому чертову миру, будут ранить все, кому не лень, до тех пор, пока он не поймет, что нет в этом мире ни любви, ни всего того бреда, о котором ты писал мне горы писем, в нашей с тобой прошлой жизни. Вон этот глупый настырный мальчишка д`Артаньян (которого я ненавижу, наверное сильнее всех на свете), кажется, понял, чтобы не говорил он сейчас; не оправится ему от потери своей галантерейщицы, а значит, он научился ненавидеть. Плевать мне теперь на него, но это ему пойдет на пользу. А вот поймешь ли ты, я так уже и не узнаю, и мне, если честно, уже все равно, потому что времени уже не осталось. Что ж… На войне, как на войне.
I am lost*. Финита, как говорят итальянцы…
Пора опускать занавес.
Наверное, мне тоже нужно попросить у вас у всех прощения, но я не стану, потому что мы все сейчас ненавидим друг друга, и никому из нас это не нужно…

Палач медленно поднял обе руки; в лунном свете блеснуло лезвие его широкого меча, и руки опустились; послышался свист меча и крик жертвы, затем обезглавленное тело повалилось под ударом.
Палач отстегнул свой красный плащ, разостлал его на земле, положил на него тело, бросил туда же голову, связал плащ концами, взвалил его на плечо и опять вошел в лодку.
Выехав на середину реки, он остановил лодку и, подняв над водой свою ношу, крикнул громким голосом:
– Да свершится правосудие божие!
И он опустил труп в глубину вод, которые тотчас сомкнулись над ним...**

*Я погибла (англ.)
**А.Дюма «Три мушкетера»

The end

URL записи

URL
   

Мои записки

главная